НА ЛУГАХ

— Какие планы на выходной? — не успев поздороваться, Гена бесцеремонно устроил допрос Михеичу.

Михеич улыбнулся над его вольностью, к которой привык, и не придавал особого значения панибратским отношениям со стороны Гены, несмотря на столь значительную разницу в возрасте.

— Как без планов, этим и живём.

— А если поточнее.

— Никак с меня решил снять допрос и за какую такую провинность?

Поняв, что Михеич принимает его словесную игру, Гена сделал построже лицо.

— На будущее. Кто знает, куда в другой раз заведёте нас.

— Конечно, поведу туда, где меньше зверья.

— Это почему?

— Иначе через год-другой с вашей прытью ничего не останется в округе.

— Наконец-то вы показали своё истинное лицо и свои тайные намерения. И к чему приговариваем подсудимого, — обратился ко мне Гена, — может взять нас с собою в выходной.

— Я — за, — не раздумывая, согласился я.

— Постановление вынесено. Там мы и понаблюдаем за обвиняемым, будем вести непрекращающийся перекрёстный допрос, может еще что откроется, чего не знаем мы. Ты будешь запоминать, а по приходу домой записывать, — распорядился Гена.

— А если обвиняемый станет отмалчиваться, что тогда.

— Не все партизаны молчали.

Мы дружно засмеялись.

— Придётся повиноваться, раз такой суровый приговор, — сквозь смех проговорил Михеич. — Думаю, руки связывать не будете, иначе мне и сети не поставить.

— В этом деле даже поможем, — заверил Гена, — где, на каком озере?

— На Линёво, тут рядом это озеро.

— Да какое это озеро, — неподдельно возмутился Гена, — болото оно и есть болото, когда придумывали ему название, может, тогда оно было озером, а теперь от него что осталось, так, курам на смех.

— Есть там рыба: линь попадает, карась крупный, щука по весне зашла.

— Михеич, ну несерьёзно всё это, пусть здесь ребятня рыбачит. Мы взрослые, солидные люди, нам можно и на хорошую рыбалку съездить. Во-первых, чем дальше от дома, тем лучше, во-вторых, туда, где ещё не были, и чтоб была надежда вот таких рыбин наловить, — развёл широко в стороны Гена руки, — это я понимаю, настоящая рыбалка, это как суп не меньше чем с килограммом мяса сварить. Это дело! Что ты на это скажешь, друг?

— Стремление к максимализму — это один из факторов, который определяет жизнь человека.

— Вот видите! Молчит, молчит. А как ляпнет, так в самую точку.

— И пустыми домой с рыбалки вернуться, — усмехнулся Михеич.

— Зато с какой надеждой будем ехать туда, вот что главное, а здесь считай в деревне, никакого простора для полёта мысли и не помечтать о пудовой щуке. Домашние гуси и утки будут у вас рыбу из сетей таскать, а вы палкой гонять их по озеру. О, занятие! Ещё, чего доброго, из ружья по ним палить начнёте.

— Ну и выдумщик ты. На уху и здесь можно наловить, а на кой много.

— Для поддержания авторитета рыбака, чтоб все завидовали, -

Гена задрал голову вверх, выпятил грудь вперёд, — идёшь по деревне, а на тебя с завистью смотрят, глаз не оторвут, проходишь, замолкнут и долго потом провожают взглядом, о тебе одном только и говорят.

Вот так надо на рыбалку ездить! А тут что: равносильно в ведро воды набрать, закинуть удочку в него, уставиться на поплавок, сидеть и ждать. Разве я не прав? — решил во мне найти поддержку Гена.

— Это уже будет называться: релаксация, отстранение от всего окружающего, погружение в самого себя.

— Михеич, значит, едем за релаксацией. Во сколько трогаемся?

— С рассветом и тронемся.

— Ждите, будем.

Озеро встретило нас сырой туманной прохладой, обильная роса пригнула своей тяжестью осоку. Подняв повыше бродни, мы торопливо взялись за дело: в мгновение ока Михеичева лодка была на воде, затрещали кусты, это мы лазили вырубить тычки, напластали с запасом, пусть Михеич выбирает, какие ему понравятся, иначе начнётся теория, только больше потеряем времени. Хотя теория и в этом случае будет, запоздало сообразили мы: ни к чему лишние деревья без надобности губить.

Быстрота — вот что определяло наши действия, за день надо успеть наворочать как можно больше дел, здесь каждая минута дорога. В отличие от нас у Михеича был свой расклад: любое дело даже в мелочах сделать, как следует, и всё это степенно, неторопливо, основательно, будто от какой-нибудь там тычки зависит мировой порядок. За это мысленно на каждой охоте я недоволен им: не научился он за прожитые годы отличить главное от второстепенного, у него всё главное, а ведь сколько уходит напрасно времени на мелочи да ещё затрачивается труда.

Но вот подготовка закончена. Молча выслушали выговор за напрасно загубленные талины, Гена чешет затылок и смотрит на них так, будто видит впервые, и направляемся к воде.

— Один справлюсь, один поставлю сети, привычное для меня это дело, — отговаривался от нашей помощи Михеич. Но как без нас!

— Михеич, ваше дело сеть расправлять, только успевайте. Направление, направление давайте, — уверенно сел Гена за вёсла. Вот только лодка никак не шла по указанному направлению, металась из стороны в сторону, вёсла путались в траве. Как Гена ни пыжился, не получалось, как хотелось бы, поставили кое-как они одну сеть.

— Попробуй и ты, — позвал меня Михеич в лодку.

С берега казалось понятным, что и как делать, в чужих руках оно всё ясно и просто, тут ещё Гена давай учить и подсказывать, совсем запутался я.

Здесь впору оценить терпение и спокойствие Михеича, будь на его месте Гена, давно бы скомандовал: «За борт», наверняка помог бы катапультироваться, как лишнему балласту.

— Похоже, что-то с лодкой не то, — как бы между прочим, сказал Гена, пнув её по боку. Из любой ситуации пусть не победителем, но и не побеждённым он обязан выйти. Иначе Гена не будет Геной. С укором добавил: — Ну и нашли же вы болото для рыбалки.

— Что поделаешь, если сети имеем право ставить только в заморных водоёмах, — разъяснил Михеич.

Михеич настроен был на другом озере посидеть с чучелами. Иногда табунками пролетала чернеть, с подхода на неё не поохотишься, осторожничает, садится на середину водоема, самый раз для Михеичевой охоты.

Переехав, мы, не теряя ни минуты, закинули ружья на плечи, не терпелось поскорее ощутить охотничью свободу. Гена распорядился:

— Михеич, маскируйтесь понадёжнее, мы пойдем болота обшарим, какие есть в округе. Ждите, всех уток вам сгоним, даже сами не будем палить по ним, чтоб непуганные были. Всё для вас! Заодно можете и на нас настрелять.

— Сколько вам и каких? — тут же отозвался Михеич.

— Больших и побольше.

— Ступайте, ступайте, буду ждать.

И уже на ходу Гена проворчал:

— Хотя чё тут ходить рядом с деревней, одинаково, что по деревне с ружьём пройти, что тут. То телята, то коровы, то овечку потеряли, ищут. Здесь и рыбаки с удочками на каждом болоте, с чего здесь будет утка, одним словом, проходной двор и, как оказалось впоследствии, он был прав.

Прав-то он прав, но в пустоту идти, в неопределённость, это не дело. Перед охотой главное — загореться самой охотой, знать, зачем идёшь. Впереди надежда должна маячить, окрылять результатом, в этом уже пол-охоты, а может, даже вся охота. Ещё надо дать волю своему воображению, для которого нет границ, напридумывать наперёд столько, насколько полёта мысли в тебе хватит, всех уток мысленно перестрелять, по каким прошлые раза мазал, да ещё свежих прихватить, уверуешь во всё это и мчишься сломя голову к тому, что сам себе насочинял.

— Давай дойдём до Куликовских болот, помнишь те кочки на воде, ещё гадали, откуда они взялись, а это утки заполонили всё озеро, осторожные не подпустили близко, даже не стрельнули по ним, может на этот раз повезёт. Потом можно до Карасево дойти, там у берега в осоке одного-двух крякашей всегда можно поднять, сам знаешь, — предложил я.

Однажды на Карасево у меня почти из-под ног взлетела здоровенная утка. Я снял её с первого выстрела. После этого меня как магнитом тянуло на это озеро, каждый раз с замиранием сердца, едва справляясь со своим волнением, шёл краем берега, надеялся, что вновь повторится подобный случай, и я переживу те чудесные мгновения, ради которых и ходишь на охоту.

— Пошли, — сразу согласился Гена, — но в этот раз будем умнее, не будем гадать, что за кочки. Подползём, подкрадёмся, да смотри в одну не стреляй, выбирай, где две, а то и три сплылись. Вон сколько с умом можно их накрошить. И ещё зайдём на омут, прошлый раз подошли к кусту с одной стороны, а утки с другой стороны взлетели, даже не стрельнули. В этот раз будем подходить с обеих сторон. Договорились? — Гена сдвинул шапочку на затылок.

Радостное возбуждение в предвкушении удачи — это то, что и движет азартным охотником.

— Вперёд, мой друг, вперёд, — бодрым голосом проговорил он, подтолкнув меня в бок локтём.

Недалеко отошли, навстречу нам парнишка местный лет одиннадцати-двенадцати гонит небольшого бычка.

— Откуда ты его, — спрашивает Гена. Обычный рассудительный хозяйский разговор, кто бы с кем бы не встретился, так уж заведено в деревне.

— Вольный он у нас. Понёс воды ему, ворота в загон не закрыл, он и сбежал, папка за ним послал, вот и гоню домой. Смотрите, он бодается, — предупредил нас мальчуган.

— У него рога толком не выросли, куда ему бодаться, — засмеялся Гена.

Бычок резко развернулся, махнул головой, и его пастух распластался на дороге, бычок тут же насупился, склонил голову к земле и пошел в наступление на нас. Гена как жахнул сразу из двух стволов у него над ухом, тот упёрся передними копытами в землю, враз остепенился, отвёл голову в сторону, замычал громко и протяжно, наверное, от досады, что не пришлось порезвиться вдоволь, задрал хвост и понёсся неведомо куда.

— Я же говорил, говорил, что он бодается, — поднимаясь из пыли, проговорил с обидой парнишка. Будто, поверь мы ему сразу, и не надо было с бычком это доказывать. Растирая рукой рёбра, добавил:

— Ещё и от папки достанется, если его не найду.

— Ничего, теперь он у тебя ручным будет, курс шоковой терапии прошёл, это то, что ему надо было, — заверил Гена.

Надолго развеселил нас этот случай, да и чудесный день располагал к хорошему настроению. Просторно взгляду, вольно душе на убранных лугах. Чуть-чуть задумчива природа, может, жаль ей расставаться с последними тёплыми днями осени, оттого она и грустна.

Покой и тишина вокруг. Всё располагает к неторопливой прогулке и непринуждённой беседе, жаль, что Гене не дано проникнуться подобным состоянием души.

Идём вдоль Щучьего истока, берега голые, камыша нет и утки нет, далеко вода просматривается. Знаем, охота дальше начнется, там сплошные ляги — поинтереснее места.

Подбадривают пролетающие утки, вселяют в нас уверенность и надежду. Несколько раз даже стрельнули, но это так, для утверждения, что мы на охоте. До уток, наверное, и дробь не долетела, до поднебесья далековато. Иногда со стороны доносятся выстрелы, гадаем: не Михеич ли?

— Вот что значит красиво жить, мы ходим, а нам Михеич уток колотит. Как в сбербанке, что хочешь, то и делай, хоть на диване валяйся, хошь в кино иди, а проценты капают на твою книжку, не жизнь, а сплошная малина, — радостно ухмыльнулся Гена.

Сзади затарахтел мотоцикл, мы остановились на обочине поросшей травой дороги.

— Во! Корефан катит, — самодовольно засмеялся Гена.

Восприняв его слова всерьёз, я удивился:

— Не думал, что он тебе корефан.

— Ещё какой! Сейчас узнаешь. Завернуть его надо, не то пропали наши утки. Поедет вперёд — всё пораспугает, не молчи, поддакивай, — толкнул меня локтём Гена в бок.

К нам подруливал Тишка, хитрый, себе на уме мужичонка, больше похожий и внешностью, и повадками на подростка.

— Смотрю, неудачно у вас с охотой, ни одной не подбили, и мне не повезло, поднимались далековато, я даже не стрельнул, утка пуганая, осторожная, да и той мало, — всё что хотел сказать, враз выпалил Тишка своим писклявым голоском, которому как он ни старался, не мог придать басовую солидность.

— В той стороне утка сбилась, там кружила, — указал рукой за Щучий исток Гена.

Пришлось и мне приврать:

— Табуны большие, по такому и с закрытыми глазами не промажешь. Стаи смело с ходу падали на воду. Видно, утки там уже сидели.

— Разворачивайся, — скомандовал Гена, — втроём мы там гору наколошматим. Садись в коляску, чё стоишь, давай быстрей, — поторопил меня.

Тишка даже опешил от такого напора, видно, что запротивился, смотрел на нас молча, насупившись, похоже, сообразиловку его заклинило. В конце концов выдавил из себя что-то нечленораздельное:

— Мне надо, — замялся он, — надо там, обещал, некогда мне, я выехал так, немного прокатиться. У меня амортизаторы плохие, один еду, пробивают на кочках. Не, некогда мне с вами, мне надо ехать, у меня там дома дела, — развернулся, резко поддал газу, привстал с сиденья и понесся, не обращая внимания на кочки.

— Долго ему придётся искать там уток. От одного конкурента избавились, — самодовольно засмеялся Гена.

— Почему ты решил, что он туда поехал, он же сказал, у него дома дела.

— Ты что такой доверчивый, тебе лапши на уши вешают, а ты всему веришь, пора не ушами, а головой соображать. Нельзя быть таким, у тебя из кармана деньги будут вытаскивать, ты побоишься грубое слово сказать, чтобы вора не обидеть. Ведь так? — смотрел на меня Гена уничтожающим взглядом.

Я промолчал.

— Ты что, не знаешь это чудо? Любитель хапнуть, урвать, вот и мечется по лугам как угорелый, да толку от этого мало. Чужим умом живёт, только и прислушивается: что, где да как и быстрей туда, как будто там для него что-то осталось, сам-то не сильно микитит.

— Не раз видел: по деревне ездит, рыбу предлагает, — сделал я попытку быть объективным.

— Какую рыбу? Ты видел, что у него за рыба? Всё из луж соберёт, такую рыбу и рыбой не назовёшь, кошкам корм — вот его добыча, и ведь найдёт кому впарить. Продаст за копейки, а радости на миллион, из себя готов выпрыгнуть. И ещё придаст голосу солидность и коротко бросит: «Рыба пошла и деньги пошли».

Чудо болотное, а строит из себя расчётливого дельца. Посмотри, какая у него одежда: вся засаленная, затасканная, ещё и гордится этим, считает, таким и должен быть настоящий рыбак: весь в тине, в чешуе и в болотной траве. В мыслях у него одно: как бы побольше урвать да на дармовщину прокантоваться — вот чем заняты его мысли. Этим и живёт. Так, мелочная душонка. На каждом шагу повторяет: «Чё там делать на природе, если навара нет, я и шага не сделаю без выгоды».

— Не пускать бы таких рвачей сюда, — невольно вырвалось у меня, наперёд зная, Гена не будет аплодисментами приветствовать мою точку зрения. Но он пропустил мимо ушей мои слова, продолжил про

Тишку. — Знаешь, чем он бредит?

— Нет. А чем?

— Приучить русских лягушек есть, вот на чём, по его словам, можно разбогатеть. «Вот где дармовые деньги, из каждого болота можно грести их лопатой», — доказывает он. И ведь решил пример показать.

На рыбалке как-то были мы, наловили рыбы, развели костёр, решили уху сварить, а он нажарил на прутике лягушек и под наше ржание и издёвки приступил к кушанью: откусил ножку и давай хрумкать, даже глаза от удовольствия закрыл, а его тут же начало выворачивать наизнанку. Терпит, жуёт, давится, но всё же глотает, даже слёзы из глаз выступили. Зырян, ты же знаешь, какой он хохмач, вокруг него угодливо суетится: «Зачерпнуть тебе из болота водички? Может погуще с тиной? Это всё одна кухня, хороший приварок, на сухую оно всегда так: горло дерёт. Хочешь, камыша тебе на салатик срежу или осоки на гарнир».

Тишка не обращает на него внимания, продолжает настойчиво жевать. Долго пережёвывает, взгляд отрешённый, направленный вдаль на небеса. Будто заставили его отраву съесть и он ждёт неминуемого конца.

Зырян всё суетится, очередной совет даёт: «Французы они их живьём глотают. Ты запрокинь голову, открой пошире рот, она сама полезет. Вон ты как зенки вытаращил, со страху ей надо куда-то от тебя спрятаться».

Мы с Петрусей по земле катаемся. А Тишка молодец — стойким, упорным оказался, одну всё же съел, правда, потом за кусты побежал.

Когда вдоволь насмеялись, решили: не принимает русская душа всяких разных болотных тварей, а за опыты и мучения пообещали ему в кузне медаль отковать от всей нашей нации.

А ты ещё спрашиваешь, туда ли поехал. Тот ещё бобёр. Ради выгоды на всё пойдёт. С ним как свяжешься, так сам себе не рад. Да вот он случай: как то выручил я его, поломался у него мотоцикл, я его на прицепе притащил, в благодарность пообещал на своё озеро на рыбалку сводить.

«Только никому не говори про это озеро», — раз двадцать он повторил. Меня взаправду любопытство разобрало, видимо, неспроста секретничает. Расспрашиваю — один ответ: «Придем, узнаешь».

Пошли. Лезли по кустам, кочки сплошь, камыш, комары. Упрели все.

«Пригнись, тише, — то и дело слышу от него, — чтоб никто не увидал». Я уж не рад, что с ним связался, долезли наконец до той лужи, видим, неподалёку мотоцикл стоит.

Спрашиваю: «Ты зачем меня через непролазные кусты тащил, когда можно спокойно сюда дойти, вон даже мотоцикл прикатил».

«Там на открытом нас увидят, набегут сюда и всю рыбу выловят».

— Наловили рыбы?

— С чего бы, ни разу и не клюнуло. Откуда там рыба, курам по колено. Да знаешь ты эту болотину сразу за Займищем. Помнишь, зимой зайца-беляка из камышей ты выгонял, он на меня не пошёл, а ускользнул в обратную сторону по камышу мимо тебя, ещё удивлялись его наглости. Там это и было.

— А согласись он с нами сейчас поехать, что б ты делал?

— Он? Повёз бы? — у Гены от удивления даже глаза округлились,

— да не в жизнь. Подумай, зачем мы ему, одному больше достанется.

А ты говоришь: повёз бы.

Ладно, ещё пример тебе, если этого мало. Бреднем рыбачили, втроём были. Он взялся рыбу делить, мы что-то отвлеклись, каждый своим делом был занят. В итоге показывает он на скромненькую кучу, говорит: «Мне рыбы много не надо, мне и этого хватит».

Зная его, решил присмотреться. Оказывается: где его куча, там ямка в земле была, он считай половину нашего улова себе сложил. Забрал я у него рыбу и поделил на двоих, это чтобы проучить его. Всю дорогу он канючил. Дали немного, чтобы заткнулся. И ты думаешь, после этого он со мной знаться будет. Сильно тут ты ошибаешься. Сейчас, наверно, едет и поёт от радости, вон как повезло: узнал, где утки и от нас так ловко отделался.

Небось, заодно и рыбалку ту припомнил. Да не на тех напал, чудо болотное.

Давай побыстрей, — ускорил Гена шаг. Но как мы не спешили, всё равно опоздали. Впереди прозвучал выстрел, кто-то шарился по лужам, к которым мы шли, и вскоре услышали громкий голос:

— Ко мне! Ко мне!

Потом послышался треск кустов, кто-то лез напрямую через чащобу.

— Назад, назад, стой! Отдай, скотина, отдай, гад.

Послышались шлепки, собака заскулила.

— Это Минька-кинолог своего Султана уткой хлещет, воспитывает, не дал вкусить свежего мяска, — громко засмеялся Гена.

— Пусть бы доедал, всё равно эту утку выбросит.

— Принципиальный, отучить хочет. Собака стоящая, один недостаток: первую утку своей считает, потом работает, что надо и из-под чужого ружья хозяину тащит.

— Он не кормит её что ли? Поражал меня Гена тем, что всю подноготную деревенской жизни знал во всех подробностях.

— Как не кормит, кормит. При мне на охоте коляску колбасы ей скормил и всё равно первую утку сожрала. Пробовал и так: селезня со своего двора принес, выпустил его на воду и пристрелил. Что ты думаешь: ведь не стала свою домашнюю птицу жрать, и кур сюда приносил, тоже никакого толку, давай ей дичь свежанинку с кровью, волчьи инстинкты удовлетворить.

Мы знали: собаку эту дядька с Севера ему привёз, уже подросшую. Как говорили, в ней кровь лайки и волка перемешана, вольной жизни там отведала, познала пьянящий вкус крови, наверное, в этом всё дело. Обычно пёс его хитрит, переплывёт с уткой на другую сторону и на глазах у Миньки пир устроит, а он на этой стороне горло срывает, команды отдаёт. Собаке не до его команд — она делом занята. Не раз стрелял по ней, до такой степени заводился, что готов был убить, наверняка не одна дробина под шкурой сидит. Собака после выстрела с уткой в зубах кинется в камыш, доест там и ведь понимает, что натворила, плетётся потом сзади за хозяином, не попадается ему на глаза, пока тот утку не собьёт. Тут уж она кинется за добычей, вмиг забыв обо всём, понимает, что этим ей все грехи простятся.

Мать его их с отцом всё поносит: «Вам только с ружьями болтаться, важней охоты для вас ничего нет, вон в доме пропадают утки и куры, таскает какая-то зверушка, а вы не можете сладить, да какие после этого вы охотники».

Узнай она правду, вот бы собака посмотрела концерт да порадовалась: не ей одной получать.

— Пошли, обгоним его, — торопит меня Гена.

С охотой нам не везло, много луж обошли, ни одной утки не подняли. Издалека подкрались к тому болоту, где прошлый раз сидели утки-кочки, но оказалось и тут пусто. И на Карасево заходили, хороший крюк сделали.

— Чтобы посмотреть на рыбаков, какие гольянов таскали, — примерно так выразился Гена. — Как ты сказал про ведро с удочкой? – безнадёжно вздохнув, спросил Гена.

— Ты про релаксацию.

— Во-во, про неё. Сплошная релаксация, а не охота. Уток нет, одни чудики собрались и в цирк ходить не надо, пройдись по лугам и обхохочешься.

Мы проходили недалеко от озера, где поставили сети.

— Посмотрим, поди рыбы наловилось уйма, все сети затонули. Айда, — подзадоривал меня Гена.

Я поленился, вернее, не пробудился во мне интерес, остался стоять. Гена полез напрямую через камыш к воде.

Только скрылся он с глаз, слышу: оттуда раздаётся выстрел и тут же приглушённое непонятное «бах», я торопливо побежал к нему и вот такая картина перед моими глазами предстала.

Гена неторопливо перезаряжает ружьё, к противоположному берегу плывёт наш старый знакомый Филимон, торопливо гребёт вёслами, задний отсек его резиновой лодки сдох, из него вышел весь воздух, вода заполнила лодку, из лодки, виляя хвостом, расплываются караси, мёртвые щуки отстают и тонут, белея своим брюхом.

— Из-за двух карасей прострелил новую лодку, — ныл он. — Я думал это Витькины сети.

— Неправильно думал, я тебя поправил, — поучительным голосом проговорил Гена.

— Дураки только так поправляют. Ты чуть меня не убил.

— Промазал. С кем не бывает, сейчас исправим, — направил Гена на него ружьё.

— Ты чё, ты чё! — заблажил Филимон, у него в руках замелькали вёсла как у вертолёта лопасти. Доплыв до мели, он выскочил из лодки и ломанулся напрямую через камыш на берег.

— За лодку я с вами рассчитаюсь, гады, — пригрозил оттуда он.

— Сегодня своё он получил, но за ним ещё старый должок болтается, ничего, ничего, поможем раскаяться, но скидку не будем делать на то, что он инвалид на голову.

С той стороны в наш адрес продолжали лететь не слишком приятные послания.

— Давай свернём в сторону, подальше от наезженной дороги, – предложил я.

— Пошли, — согласился Гена, — но в другой раз тут на задворках делать нечего, лучше дома сидеть, чем на такую охоту ходить.

На пути у нас было небольшое кругленькое озерцо, оно так и называлось и здесь нам впервые повезло: издали увидели четырёх порознь сидящих уток. Сидели, спокойно отдыхали, видимо, в этом углу некому их было потревожить. Гена тут же распорядился:

— Подползаем, на счёт три стреляем, ты — левую, я — правую.

Остальных добиваем влёт, — потёр Гена ладони друг о друга в предвкушении удачи.

Пробудился было угасший азарт, мы торопливо ползем, подбираясь к воде, сквозь траву выглядываем: утки сидят спокойно, не шелохнувшись, значит, всё нормально, себя не выдаём. Подобрались на верный выстрел, всего охватывает нетерпеливое волнение, как всегда мешающее деловому сосредоточению. Два выстрела слились в один. Утки, как мячики, отскочили в сторону, покачались и остались в тех же позах на воде.

— Давай ещё, — из камышей раздался громкий злой голос, — или патроны кончились, иди я дам тебе.

— Смываемся, — прошептал Гена. Полусогнутые, крадучись мы стали отступать, не сделали и десятка шагов, глядь, а он стоит на взгорке перед нами, широко расставив ноги. В этот момент почему-то показался он мне сильно похожим на фашиста из военных фильмов, только вместо автомата ружьё в руках. Это был Илья, наш местный, в зрелых годах солидный мужчина. Мы выпрямились во весь рост.

— Что, довольны? Попали. Сколько же вас тут шляется и все норовят по чучелам пальнуть, не успеваешь отгонять от озера. Как вас просмотрел, не пойму. Что за напасть, откуда вы берётесь. Видно, настоящую утку в руках не держали, не можете от резиновой отличить.

Какие же вы после этого охотники, — возмущался он.

— А подкрались и не заметил, — хвастливо проговорил Гена. — Чё ты их на самом видном месте посадил? Их издали с дороги видно, а как мимо пройти. Сам тут тир устроил, а кто-то виноват, — не растерялся Гена, в отличие от меня сконфузившегося.

— А зачем они мне в камыше?

— Ну, хотя бы сапоги запасные на видном месте поставил.

— Твои износились? Сменить хочешь? — посмотрел он на Генины сапоги.

— Нужны они мне.

— Ты бы и по сапогам жахнул. Что от вас больше ожидать. Вот съездил на охоту, считай, оба чучела выкинуть придётся.

— Зато дробь сэкономишь, вытрясешь из них.

— Смотрю молодой ты, а ранний. Отовсюду сегодня нападки, до вас коршун схватил, тоже принял за живую. Ладно, хоть не далеко унёс, вон за ветку зацепилось, на дереве висит, — указал он рукой.

Мы захохотали. Действительно на шнуре вниз головой болталось чучело.

— Слушай, ты, прыткий, слазь, достань, — уставился он пристальным взглядом на Гену.

— С чего ради я полезу.

— Ну, может твой друг, — посмотрел с надеждой Илья на меня.

— Мы на охоту пришли, а не по деревьям лазить, — Гена решительно отверг дальнейший разговор на эту тему. — Сшибить могу, — поднял ружье, направив в сторону дерева.

— Не надо, не надо, не стреляй. Слазишь — утку дам.

— Утку, — заинтересовался Гена, — поди, чирка протухшего.

— Большая кряковая есть, утром на зорьке добыл.

— Одна на двоих не серьёзно, не резать же её нам пополам.

— Другую подстрелите.

— Сам говоришь: охотников здесь бродит, как народу на базаре, откуда будут утки, даже вон коршун на чучела кидается, значит, пустые луга.

— Один из вас полезет — не вдвоём.

— Я ружьё на дерево не потащу.

— Подержу я твоё ружьё.

— Тебе я не доверю, у меня на это друг есть. Пошли, показывай своих уток, — настойчиво наступал на него Гена.

Илья постоял в нерешительности, видимо, жалко было отдавать двух уток, но наконец стронулся с места. Гена заглянул в мешок.

— Пять штук, а жадничал. Достал селезня и утку, прикинул их вес в вытянутой руке, проговорил: пойдёт. Где у тебя ножовка или топор.

Быстро залез на дерево, срубил сучок, слез, поднял приготовленных уток, селезня оставил себе, мне протянул самку. Я торопливо спрятал руки за спину.

— Мне чужая утка не нужна.

— Бери не выделывайся, — настаивал на своём Гена.

— Нет, нет и нет. Самому сбить или когда наша с тобой общая, тут другое дело. А так. Она для меня не представляет никакого интереса.

— Ну как хочешь, — принялся привязывать уток к потранташу.

Смотревший с жалостью Илья на своих уток, решил воспользоваться случаем. — Мне давай, мне, раз друг отказывается.

— Чё сам не полез?

— Куда мне.

— Вот видишь. Выходит, это непосильный труд, а он должен соответственно оплачиваться. Так что будем считать сделку честной.

— Пришли, чучела попродырявили, уток забрали, и с чем я остался? — недоумевал Илья, разводя руки в стороны.

— Тебе же говорили: вытрясешь из них дробь, вот тебе и навар. В дырки вставишь перья, получится настоящая подсадная, опять выгода: её и кормить не надо. Только смотри, чтобы жена не сварила, а то жевать долго придётся.

Я едва сдерживался от смеха, Илья хлопал глазами с растерянным выражением лица.

— Пошли, ну его, — позвал меня Гена.

— Ну и наглец же ты, — проговорил вдогонку с негодованием Илья.

— Зачем ты с ним так? — укорил я Гену.

— Слышал, что он сказал: плохие охотники. Впредь будет знать, как разбрасываться такими словами, это ему наука. Давай Михеичу про это не скажем.

— Ладно, не скажем. Только в деревне трудно утаить, вперёд нас молва дойдёт.

— Скажем: приврали, насочиняли. А мы причём?

В прекрасном расположении духа Гена гордо вышагивал, бросая радостные взгляды по сторонам. Да и почему не быть довольным: солнышко светит, пригревает, погода чудесная, ни мух тебе, ни комаров, утки к патронташу приторочены, ружьё на плече — чего ещё желать. Как не радоваться: из виноватого так ловко вывернуться, да ещё и выгоду поиметь. Не каждому такое дано.

— Жизнь хороша и жить хорошо! Да, друг.

— Наверное, — неопределённо ответил я ему.

— Веселей шагай, что загрустил. Возьми утку, сразу взбодришься.

— Не нужна мне чужая утка.

— Ну и кисни тогда.

Неподалёку затрещал камыш, кто-то пробирался в нашу сторону.

— Пригнись, пригнись, — зашептал Гена.

Мы присели, затаились.

— Коза, а может даже лось, — едва слышно, но уверенно проговорил Гена, — эх, пули нет, можно было уже жахнуть.

Вместо козы из камыша показался Колька, лицо потное, раскрасневшееся. Ружьё в руках наизготовку, мы и не предполагали, что он охотник. Годов ему было не много, брало сомнение: есть ли у него охотничий билет, позволял ли возраст, ещё и рост его небольшой ну никак не тянул на взрослого.

— Что, брат, как успехи? — спрятал Гена за эти слова свою оплошность, в голосе слышалась растерянность.

Колька неопределённо пожал плечами, сам при этом пристально смотрел на Гениных уток, перекосивших своею тяжестью на одну сторону патронташ и при каждом шаге шаркавших о голенище сапога.

— Неудачно говоришь? Через это надо каждому охотнику пройти, если, конечно, ты не в рубашке родился. Ружьё никак отцово? Стащил, поди? — с этими словами Гена обрёл привычную уверенность в себе.

— Моё.

— А ну, покажь билет.

Колька торопливо полез в нагрудный карман, протянул Гене охотничий билет. Гена раскрыл документ и устроил допрос:

— Взносы заплатил?

— Да-да, платил, платил.

— Билет продлён?

— Вон там, где печать, запись есть, — подсказав, ткнул Колька пальцем в страницу.

— Давай-ка сверим номер ружья. Так, так всё правильно, — вернул Гена билет хозяину. — Значит, брат решил охотником стать. Ты хорошо подумал и всё взвесил, какие трудности и лишения поджидают тебя впереди: бесконечно идти и днём, и ночью, в мороз и стужу, под дождём и среди беспросветного бурана.

Колька кивнул головой.

— Приходилось ли тебе весной по раскисшей пахоте пересекать бесконечные поля? Молчишь. Надо и это испытать, проверить себя на стойкость. Может, там за горизонтом самая охота весной: пролёт уток и гусей. И не только эти лишения могут поджидать тебя впереди. Прошлой осенью с волком столкнулись. Глаза у него огнём горят, пасть оскалена, слюна с губ ручьём течёт, нацелен он тебе в горло вцепиться, опьянеть от вкуса твоей крови, сердцем твоим голод утолить. Здесь и про ружьё забываешь, страх парализует тебя, от ужаса готов хоть в землю закопаться, лишь бы не видеть ярость в глазах волка. Сможешь ли ты в такие мгновения владеть собою, быть хладнокровным, не бросить ружьё и кинуться бежать, а подпустить мчащегося на тебя разъярённого зверя на верный выстрел и не дрогнувшей рукой сделать меткий выстрел. Что, брат, молчишь? Сомневаешься? А сомнения для охотника это плохо, это неудача, это значит, ты уже сдался. Тебя как звать-то?

— Колька.

— Значит, колы в школе получал.

— Нет.

— А почему тогда Колькой назвали.

— Не знаю.

— Завидуешь? — Колька шёл рядом с Геной с той стороны, где болтались утки, и почти непрерывно смотрел на них. — Зависть хороша в меру, когда помогает преодолеть себя, стать лучше, здесь она пользительна, а когда она бездействует, то разъедает тебя как ржавчина, тут, брат, надо глубоко задуматься.

Утки, они что? Утки есть утки. Не в этом главное. Знал бы ты, какой ценой они достались, вот в чём суть. Если бы охотникам давали награды, медаль, а может, даже орден за них получил бы я. Это волка ноги кормят, а человеку надо ещё извилинами шевелить, если они, конечно, есть. Надо напрячь свой ум, это как разведчик один среди врагов, надейся только на себя, слово не то скажи или неверный жест и всё, ты проиграл, может, даже жизнь свою. Вот таким невероятным напряжением нервов, ума и воли достались эти утки.

Жаль, что об этом нельзя распространяться, поделиться с тобой опытом. Но ничего, какие твои годы, у тебя ещё всё впереди, может и ты до этого дойдёшь, а может, даже дальше шагнёшь.

— Стащил что ли? — бесцеремонно спросил его Колька.

— Ну, ты, брат, удивил меня. Нельзя так примитивно мыслить. Не достойно это охотника. Тебя как звать-то?

— Колька, — с недоумением повторил он, при этом пристально и настороженно посмотрел на Гену. Какие-то сомнения закрались ему в голову не в пользу Гены. Но утки! Как они возвеличивают того, к кому охота благосклонна. Смотришь на них, и человек совсем в другом свете предстаёт, даже недостатки приобретают значимость. Возможно, так думал Колька, а может и не подумал, просто они развеяли зарождающие сомнения в отношении Гены. Вот и всё.

— Значит, Колька. Ладно, пусть будешь Колькой.

Я едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

Гена продолжал:

— На охотничьих тропах многое, что тебя будет поджидать, вроде всё учёл, всё предусмотрел, ко всему готов, а оно раз и преподнесет тебе сюрприз, то, чего в голове не держал, о чём даже и не думал. Вон глянь, летит ворона, а ты в тайге и уже неделю не ел. У тебя ни спичек, ни соли, один только патрон, который ты берёг на всякий случай. Как тут ты поступишь: будешь дальше беречь последний патрон, или же убьёшь ворону и, отбросив ружьё в сторону, как дикий зверь будешь рвать тело зубами, глотая непрожёванное мясо, высасывая из птицы остатки тёплой крови. Что, брат, молчишь, опять тебя берут сомнения, а это плохо. Надо, брат, тебе работать над собою, мысленно быть готовым ко всяким неожиданностям и не только мысленно, практика она, брат, многих теорий стоит. Тебя как звать-то?

Тут уж Колька, не скрывая настороженности, посмотрел вопросительно на Гену и, замедляя шаг, стал отставать от нас.

— Ну его, надоел, молчит больше тебя.

Не сдерживая себя, я расхохотался.

— Ты заметил, как он на уток смотрел? Прилип взглядом и не моргнёт. Я всё ждал: схватит утку и даст дёру, не станешь же его дробью догонять. Хоть он и маленький, но, похоже, прыткий, гоняйся потом по лугам за ним, — не обращая внимания на мой смех, рассуждал Гена.

— Хватит ржать, — одёрнул он меня, — лужа рядом.

— Какая ещё лужа? — с трудом сквозь смех проговорил я.

— Какая, какая. Та, где подранка полдня гоняли, круги на воде нарезали, уж думали всё, утоп. А он хитрец клюв высунет из воды и дышит, а мы топчемся туда-сюда, сапогами воду лопатим. Показался уж, когда нос ему я отстрелил, нечем стало дышать. Хороший крякаш. Помнишь?

— Да, верно, — согласился я, — за этими камышами и есть та лужа, но она, наверно, пересохла.

— Вот и посмотрим.

Осторожно пробираясь сквозь камыш, мы увидели впереди немного воды, отдалённой от камыша илистым берегом и на середине плавающего чирка, что-то он отыскивал, часто опуская голову в воду.

— Твой, — шепнул мне Гена.

Выбрав просвет, я выстрелил, чирок завалился набок, вытягивая вверх свободное крыло. Я торопливо поспешил к нему, на ходу меняя стреляный патрон. Зайдя в воду, я невольно остановился, не понимая в чём дело, по моим сапогам кто-то непрерывно ударял, и когда из воды вывернулся хвост рыбы, тут всё стало ясно: здесь было рыбы больше чем воды. Схватив чирка, я ногой выплеснул воду из лужи, на топкий берег вместе с водой упало несколько щучек и карасей.

— Иди сюда скорей, — позвал я Гену.

Вдвоём в азарте мы навыпинывали приличную кучу крупной рыбы.

— Чё ерундой заниматься, пошли к мотоциклам, приедем сюда, у Михеича, поди, найдётся сетёшка, ей мы и повычерпаем всю рыбу.

Тут не меньше центнера, а может два или даже три, — радостно проговорил Гена.

В илистом берегу я вытоптал ямку, сложил туда рыбу и прикрыл травой. Мы торопливо пошли обратно, возбуждённо делясь впечатлениями.

Пришлось Михеичу кричать, так хорошо он замаскировался, не могли мы отыскать его глазами.

— Никак уток много набили, не смогли донести. — Михеич как всегда с шуточками-прибауточками. Никак не хочет воспринимать нас всерьёз.

Выбираясь из лодки на берег добавил:

— Что-то вы в этот раз не ровно добычу поделили, вижу, вижу, повезло вам, а у меня и того нету. Хорош селезень в брачном наряде, сияет весь, завидный трофей, что тут скажешь. Одно не пойму: почему молчишь, не хвалишься.

— Михеич, что про них говорить, утки в прошлом, дома разберемся, поделим по справедливости: кому потроха с перьями, а кому мясо. Рыбу в луже нашли с тонну, не меньше, надо поскорей туда, публики много на лугах шатается, как бы кто не наткнулся да не опередил. Воды там по колено, а рыбы до, до, до… — не мог Гена подобрать слово, как поточнее выразить, сколько много там рыбы.

— Раз такое дело — надо ехать, есть у меня с собой малявница. До большой воды там далеко? Мелочь надо выловить и выпустить.

— Михеич, нет там мелочи, всю съели, щуки без хвостов плавают, они друг другу пооткусали, больше-то есть там нечего, — нетерпеливо проговорил Гена.

— Ну и напридумываешь ты, похлеще Мюнхгаузена. Ладно, хоть поскромничал, не сказал, что сами себе пооткусали.

Издали мы заметили круживших над нашим болотом чаек, стая большая, с полсотни птиц, не меньше. Подъехав к камышу, мы остановились.

— Михеич, давайте мешки и сетку берите, — нетерпеливо засуетился Гена.

— Я смотрю спешить уже не к чему, — смотрел Михеич вслед улетающим чайкам, при нашем приближении спокойно покинувшим это место.

— Михеич, да вы что, неужели в вас совсем азарта не осталось, там здоровенные карасищи, — не скромничая, развёл Гена в стороны руки.

— Ну-ну, — проговорил Михеич, что-то свое имея в уме.

Первым залетел в лужу Гена и тут же в растерянности остановился. Плеснул ногой на берег воды.

— Мы, похоже, не туда приехали, — растерянно не то спрашивая, не то утверждая проговорил он.

Вслед за ним и я пересёк лужу. Ничто не мешало переставлять ноги.

— Та лужа, вон наши следы, где мы раньше топтались, — я вышел на берег поднял траву, рыба в яме оказалась на месте.

В оцепенении растерянности и удивления находились мы, не знали, что предположить. Ведь столько рыбы было.

— Куда она могла деться, — смотрел вопросительно Гена на улыбающегося Михеича.

— Опоздали, улетела. Вы же видели чаек, это их работа.

— Не может быть! Столько рыбы сожрать! Как она в них вместилась. Ни одна птица взлететь не должна с таким брюхом, а они летят вон как легко, как будто месяц на диете сидели, — растерянным взглядом смотрел Гена вслед улетающим чайкам.

— Не напрасно говорят: у чайки желудок что решето, пища долго не задерживается в нём.

— Михеич, зачем природа создала такую напасть. Это сколько рыбы они съедают, страшно подумать, так они смогут всё сожрать, ничего не оставить.

— Не нам об этом судить, значит, лишняя рыба в природе есть.

— Какая лишняя, какая лишняя, — возбуждённым голосом торопливо заговорил Гена, — нам она не лишняя, мы бы её выловили. Чё напрасно говорить. От этих гадин польза только в кино: яхты, море, небо, ну и они для красоты летают, а тут только крик их, ну еще сколько-то удобрения и всё.

И нечего на рыбаков валить, что рыбы мало стало, мол, браконьеры всё сетями повыловили, вот она причина в них. Посмотри кругом, сколько их летает — уйма. Рыбу хоть съесть можно, а этих писклявых и есть нельзя, зачем они тогда? Только нас объедать. А рыбинспекция разобралась бы сначала, а то чуть что сразу протокол, во всём рыбаки у них виноваты, — возмущался Гена.

Михеич не стал углубляться в эти рассуждения, промолчал, но без улыбки не мог воспринимать Гену.

— Почему раньше они до неё не добрались? — спросил я Михеича.

— Вы тут походили, воду перебаламутили, ил подняли, рыба кверху всплыла, ну а тут эта гвардия подоспела, облетала с ревизией луга, ну и наткнулась. Вот и весь сказ.

Долго мы с Геной не могли прийти в себя от такого потрясения.

Позже нет-нет да вырывалось то у него, то у меня непроизвольно: вот это да!

Выловили мы несколько здоровенных карасей в этой луже, не по зубам они оказались чайкам, собрали ранешную рыбу, набралось поболе ведёрка, в итоге мы и этим остались довольны.

— Проверим сетёшки, выберем рыбу и куда уж больше, — проговорил Михеич.

— Сети нечего проверять, их уже проверили.

— Как так? — тут уж Михеич удивился.

— Филимон, застукали мы его на сетях.

— Везде успевает. Ну и что ты с ним сделал.

— А чё я сделаю, поступил так же, как поступили в этом случае и вы — повоспитывал. Сказал, что это нехорошо, ты уже взрослый и должен понимать, что так нельзя делать, — искренним голосом говорил Гена.

— А он? — пытливым взглядом Михеич смотрел то на меня, то на Гену и, видимо, по моим глазам и плотно стиснутым губам, понял всю правду Гениных слов. Я едва сдерживал смех. Гена молотил с невозмутимым выражением лица:

— А он с первого слова всё осознал, второй раз не нужно было говорить, заплыл на той стороне в камыш, от стыда подальше, видимо, пробрали его мои слова, понял, что не стоит десяток карасей этого бесчестного поступка. Кажется, он там даже всхлипывал, ну и раскаивался тоже. Михеич, теперь я убедился в силе вовремя сказанного доброго слова, оно может так глубоко подействовать на человека, что способно даже отправить на больничную койку.

— Да-да, — подтвердил Михеич, — если оно вылетело из ствола.

Я отвернулся не в силах сдерживать смех.

Михеич покачал головой из стороны в сторону, убедившись в правильности предположения.

— Ладно, завтра проверим сети, пусть стоят до утра, — примирительным тоном проговорил он.

— Завтра с утра мы рванём на Лебяжье. Там больше воды и простору, меньше людей, но больше кислороду. Да, друг? На тамошних чудиков посмотрим.

— Чудней себя ты всё равно не сыщешь, сколько не ищи, — заверил его Михеич.

С невозмутимым видом Гена тем временем раскладывал на три кучи рыбу, взяв очередную рыбину в руку, смотрел на меня, на Михеича оценивая, кто какую заслуживал в данный момент.

Пусть у меня будет меньше всех рыбы, но я хоть вдоволь насмеюсь, решил я.

Согнувшись вдвое, я расхохотался, не сдерживая себя.

Сетей наутро на месте не оказалось, как позже нам сказал Михеич.